«Я — крик его души из номеров Ткаченки!»

Петр Шмидт (Г. Тараторкин) и Зинаида Ризберг (А. Шуранова)

Помимо Дня Всех Влюбленных сегодня еще и День рождения Делегатского собрания Ленинградского ТЮЗа.
Первый в мире театр для детей был создан еще в Петрограде в 1922 году Александром Александровичем Брянцевым. Это значит, что через несколько дней 23 февраля нашему ТЮЗу исполнится 90 лет... А в 1924 году было создано Делегатское собрание — зрительский парламент детского театра… Но про сегодняшний ТЮЗ я не знаю ничего, я знаю про тот, на Пионерской площади, который возглавлял почти всеми ненавидимый Зиновий Яковлевич Корогодский. Его ненавидели актеры Брянцева, которых было в театре еще много. Его не жаловало начальство — ни театральное, ни другое. На него писали «телеги» и поклепы во все возможные и невозможные инстанции. Очень многие граждане были уверены, что «такой человек» не может быть художественным руководителем театра для детей. Во-первых, еврей… Во-вторых… Собственно, и первого достаточно. Но его поддерживал Товстоногов, и поэтому с 1961 до 1986 года Корогодский был художественным руководителем Театра Юных Зрителей в Ленинграде.
Конечно, оказавшись в свои 13 лет внутри пространства под названием ТЕАТР, я ничего этого не знала и не могла знать. Поэтому сегодня все плохое, что было и чего не было, вынесем за скобки. Я обещала — прежде всего, самой себе — написать о спектакле «После казни прошу»…

Программка спектакля с моими детскими стихами

Сцена была белая. Она состояла из полукруглых ступеней, поднимающихся к тому месту, где возле алой бархатной «колонны», стекающей сверху, стояла арфа и белое с золотом кресло. Здесь происходило «действие» — диалог между мужчиной в белом морском кителе и женщиной… Иногда она была в шляпе, только что вернувшаяся с прогулки, иногда в домашней накидке, иной раз — в чем-то необыкновенном, что называлось женским нарядом в начале XX века…
Сначала был вагон, полутемный вагон пригородного поезда, по которому идет проводник с фонарем: «Дарница, господа… Кому выходить, поторопитесь… Дарница!..»
В этом поезде они встретились. Петр Петрович Шмидт в плаще, который скрывал погоны, и Зинаида Ивановна Ризберг, бросившая попутчику-незнакомцу несколько слов о том, что не очень-то нынче почетно быть во флоте, он не очень хорошо зарекомендовал себя в последней войне… Перед ее выходом в Дарнице он попытался подарить ей коробку конфет, она отшатнулась, не приняла. Тогда он вымолил разрешение писать ей. Неохотно, через силу, она дала адрес…
И он, уже влюбленный, очарованный, выдумавший себе очередную «Прекрасную Даму», начал забрасывать ее письмами. Она, сдержанная, уже пережившая одну личную драму, коротко и не очень доброжелательно отвечала почти записками. Иногда.
Актеры стояли, сидели, прохаживались по сцене — и словно не читали старые письма, а просто разговаривали друг с другом теми словами, которые приходили на ум прямо сейчас. Иногда они даже открыто смотрели друг на друга — через небольшое сценическое пространство, которое было непреодолимо. Они находились в разных городах: он —в Севастополе, она в Киеве, и постепенное сближение в письмах ничего не меняло по сути…
Но какие это были письма!
«…Незащищенным был, есть и буду. Это общество рассудка, которое вы предлагаете, накладывает на меня такие путы, что я остаюсь при риске погореть, но с ним контракта не заключаю!..»
«Помилуйте, — лепечет она в ответ, — вот уж не думала, что мое замечание о том, что в своих поступках не худо бы руководствоваться не только чувством, но и разумом, вызовет столь гневную вашу отповедь…»
«Проходят месяцы и лета…» Уже осень, он хочет вырваться к ней в Киев… В одном из писем он рассказывает ей о своих знакомых, которые побывали у него в гостях: «Он — баритон, она контральто… Все есть: молодость, сила, талант, даже нежность друг к другу… А счастья нет! Потому что нет великой, возвышающей цели…»

Сцена из спектакля

И вот ему звонят в дверь. На пороге — матросы. Мы не слышим, о чем они говорят, но Шмидт берет шинель и уходит вместе с ними. На сцене остается одна Зинаида Ивановна.
– Прошло пять дней, вас нет. Немедленно телеграфируйте благополучие!
И Петр Петрович Шмидт отзывается, уже не ей — уже нам, своим потомкам: «В час свободы по нам стреляли без предупреждения…»
Это 18 ноября 1905 года. Только что опубликован Манифест Николая II. Матросы идут к тюрьме освобождать заключенных. Их встречают ружейные выстрелы.
Алая бархатная колонна на сцене трансформируется сначала в алое полотнище, залитое кровью, а потом — в ряд гробов, покрытых красными знаменами. То, что сказал Шмидт на севастопольском кладбище, очень похоже на один из лозунгов сегодняшнего дня: «Мы не забудем, мы не простим…»
И после его клятвы алое полотнище взвивается над всей сценой, украшенное сигнальными флажками: «Командую флотом. Шмидт».
Актер Георгий Тараторкин кидает в зал слова телеграммы Николаю Второму: «Ваше величество, Черноморский флот, свято храня верность своему народу, поднимает красное знамя свободы и отказывается повиноваться вашим министрам. Командующий флотом гражданин Шмитд».
И тогда возникает Николай II, зачитывающий своей матери строки из дневника: «Какой-то прогнанный со службы офицер, какой-то бывший лейтенант Шмидт…» Но даже сам император не может принять решение — решение принимает государственная машина, которую актеры играют как пантомиму, где царь — такой же винтик этой машины, как и все остальные.
Решение возложено на адмирала Чухнина, о котором страшные слова напишет Куприн. «Чухнин, Чухнин!..» — отражается от всех стен  зала.
А над сценой, которая меркнет, как меркнет жизнь в глазах погибающих, все глуше и глуше звучит прощальный возглас: «Братцы!.. Братцы!.. Братцы!..»
И вот в этот кошмар, бездарный и непоправимый, вдруг входит женщина с букетом цветов. Она приехала! Она приехала к арестованному, закованному в кандалы человеку с цветами в руках!
Конечно, она его любила! Иначе бы не приехала… А может быть, вообще все было бы иначе, если бы Зинаиду Ивановну играла другая актриса. Но ее играла Антонина Николаевна Шуранова…
Да, конечно, все это сделал волшебник Зиновий Яковлевич Корогодский: это пространство чистоты, филармонического музыкального диалога двух душ, ввергнутых в кровавую реальность… Но и Антонина Николаевна никогда бы не сыграла злую обывательницу. Она играла ту женщину, которую полюбил Шмидт, она возвысила реальную Зинаиду Ивановну до его любви. Лучше всего об этом написал Борис Пастернак:
Как ткнуться, что сказать? Перебрала оттенки:
Я — конфедентка Шмидта, я — его дневник,
Я — крик его души из номеров Ткаченки?..
Вот для него цветы и связка старых книг…
А Шмидт уже прощается не только не с ней, но и с сыном Евгением, которого увозит из страшного Севастополя сестра Анна Избаш, потому что с минуты на минуту грянут роковые выстрелы на острове Березань…
И спектакль кончится. И годы пройдут. А это останется навсегда:
«После казни прошу настоять через печать и всеми средствами, чтобы тело мое было выдано для погребения севастопольским рабочим, чтобы они были полными хозяевами и распорядителями на похоронах. Место для могилы взять рядом с братской могилой жертв, убитых в Севастополе в ночь с 18 на 19 ноября у здания тюрьмы. На этом месте я произнес клятву и остался верен ей. На могилу положить якорь, настоящий, корабельный, а не сломанный, как это принято делать на памятниках,  и воткнуть в скалу флагшток с красным флагом. Я поднял знамя революции русского флота, оставшегося верным своему народу, и пусть это знамя свободы развевается над моей могилой… Такой памятник не будет стоить дорого…»

Петр Петрович Шмидт

За мной, читатель!
Архивы
Посещаемость
Сегодня: 104
Подписка на новости сайта

Введите свой e-mail :

FeedBurner
Читатели
Рассылка 'Человек в Интернете'

OZON

Самые продаваемые книги

Современная проза

Проект Vsem Money