Архив рубрики «Театр»

Театр Александра Ремеза

У меня нет ни одной его фотографии. Вчера набрала в поисковике «Александр Оскарович Ремез» — и обнаружила несколько записей о том, что он родился в 1954 году в Ленинграде, учился в Литературном институте, драматург, член Союза писателей…
Я точно знаю, что его нет в живых. Об этом мне сказал Зиновий Яковлевич Корогодский осенью 2002 года. Последнее письмо Ремеза ко мне датировано 12 ноября 2000 года. Значит, где-то в этом промежутке его не стало…
Того, что происходит в голове, не понять. С первого дня Нового года я занимаюсь магнитофонной лентой с записями песен моего старинного друга Кирилла Филинова. И вдруг поперек всего этого внутри меня начинает звучать песня, которую они пели вдвоем с Ремезом. Даже не так! Музыкантом и отчасти «певцом» был Филинов, но эту песню пел Ремез, отбивая ногой такт, вытянувшись в струну, и в то же время абсолютно расслабленный, а Филинов играл на гитаре и вел вторую партию:

Но мне нельзя, я — Павел Первый,
Мне бунт устраивать нельзя…

Песни такой нет. Это стихи Булата Окуджавы, которые он читал со сцены в 1962 году… Песню придумал (музыкально) Филинов, или они вместе все это сбацали. Увы, но теперь ее могу «слышать» только я. И только я, наверное, могу рассказать, кто такой Александр Оскарович Ремез, с которым мы были друзьями больше двадцати лет.

Программка спектакля по пьесе Ремеза

ТАКОЙ театр пока существует только в моем воображении. Хотя совершенно уверена, что он осуществится в реальности — лет, скажем, через пятьдесят или сто. Как театр Чехова, Стринберга или Мольера. Правда, Александра Оскаровича Ремеза, ныне тридцативосьмилетнего драматурга из Москвы, скорее всего уже не будет в живых. Ну да что за беда…
Лучше всего про него сказал (написал) режиссер Анатолий Васильев. Он сказал, что Саша Ремез — это такой миф, он как бы есть и его как бы нет. Васильев написал это в предисловии к сборнику пьес, который так и не увидел свет. Слова (почти дословно) совпадают с теми, что сейчас говорят про Юрия Карабичевского. Грустное совпадение. Получается, что жизнь человека — это пустой негатив, который проявляет смерть.
Собственно, смерть (вернее, ужас ее близкой возможности) и заставляет писать о Ремезе. А вдруг что-то случится? (Тьфу-тьфу!) Не выдержит человек, сорвется… И что тогда? Придется брать в руки пьесы и создавать натуральный миф, потому что о мертвом, как известно, либо хорошо, либо никак.
Александр…
Можно живописать его драму внутри социума, которому он не нужен.
Можно попробовать обобщить его судьбу до судьбы поколения. (Сам он считает, что принадлежит к поколению «семидесятников», «растерявшихся», как он пишет, людей).

БОЛЬШЕ ВСЕГО я люблю его пьесу «При жизни Шекспира». Кстати, поставленную. И совершенно некстати — плохо. На Малой сцене театра имени Гоголя. В году, наверное, восьмидесятом или восемьдесят первом.
В этой пьесе вычленяется, в общем-то, несложная мысль о том, что эпоху определяют не политические деятели, а те художники, которые в это время живут и творят. Помните, наверное, имевший хождение в достопамятные времена анекдот: маленький мальчик лезет в словарь и натыкается там на имя Брежнева. Словарь разъясняет: «Брежнев — мелкий политический деятель времен Сахарова и Солженицына». Примерно такая идея (примерно в те же времена Брежнева) нашла свое художественное воплощение в пьесе Александра Оскаровича Ремеза.
Там существует некий дворцовый заговор, который возглавляет граф Саутгемптон (исторически события подлинные). Того, что происходит, не замечает один человек, актер и драматург Вильям Шекспир, который шествует по Лондону во время уличных волнений и сочиняет монолог «Быть или не быть».
Сейчас Ремез пишет драматическую трилогию «Попытка переворота».
Дом (нынешний) Ремеза — рядом с гостиницей «Украина», до Белого дома — рукой подать, через мост. В августе 91-го мимо его дома по Кутузовскому проспекту шли танки. «Как простые троллейбусы», — сказал он.
Не окажется ли через шестьсот лет наша попытка переворота «мелким политическим событием времен Александра Ремеза»?
Впрочем, шучу, конечно…
Конечно, он свалился в Москву из Переделкино на второй или на третий день путча в неотчетливом состоянии то ли похмелья, то ли начального опьянения и долго не понимал маму, которая пыталась ему объяснить, что происходит. Потом эта ситуация вызрела в драму, естественно, камерную, как и все у него.
Во время путча пили везде, как это принято на Руси. Но не думаю, что кому-нибудь удалось вхлебать больше, чем Александру…
В пьесе «При жизни Шекспира» есть одна характерная ремарка (о, эти ремарки Ремеза! Какое количество филологов — не сомневаюсь — будут защищать бесчисленное количество диссертаций на этих поразительных ремарках…) Так вот: «Видно, что сидят они давно и давно пьют». Александру Ремезу в ту пору, когда были написаны эти слова, было между двадцатью и тридцатью годами. Ближе к тридцати из-за пьянства стало резко ухудшаться зрение. (И так не блестящее). Среди родных и друзей возникла паника.
С тех пор с глазами, слава богу, ничего не случилось. Но ужас его пьянства, неотвратимость порока лежит на душе всех его знакомых огромной безысходной тяжестью.
В одной пьесе (про Лопе де Вега: а Ремез написал пьесы почти про всех знаменитых людей всех времен и народов) рассказана история о том, как один любопытный человек пытался выяснить, как и когда пишет Лопе де Вега — известный на всю округу пьяница и повеса. День и ночь он проводил в кабаках. И тем не менее, написал более двух тысяч пьес. Это когда же он успел?
Тот любопытный явился к драматургу поздно ночью — и перед ним на пороге возник совершенно трезвый ослепительный человек: Лопе де Вега, каким его никто не знал и не видел. Ночного визитера он спустил с лестницы.

ДЛЯ МЕНЯ существую два Ремеза, два совершенно разных человека, никак не связанных друг с другом. Один Ремез — мой почти всегда нетрезвый приятель, который устраивает дикие дебоши, несет несусветную чушь и вообще являет собой до боли знакомый тип родимого алкоголика, утренний персонаж у пивного ларька.
Второй Ремез — автор пьес, человек огромной культуры, конструктор сложных психологических коллизий, прекрасно владеющий русским языком и сценическим пространством. Последнее, впрочем, понятно: отец — режиссер, мама — актриса. Он вырос в мире театра, и было бы, по крайней мере, странно, если бы он не знал, что такое мизансцена.
Но он-то выдумывает их так, что в итоге возникает совершенно особый мир со своей стилистикой. «Спасение» — это овальный мраморный стол с яствами и напитками, вокруг которого разворачивается действие. В одной из последних пьес, «Исход» — это стена сгоревшего дома, в окнах которого зажигается свет и появляются вроде бы живее персонажи. Второе место действия — кресло-качалка. Это значит, что, войдя в зал, зрители увидят эту стену и это кресло. Актеры появятся потом…
Сергей Юрский как-то спросил одного режиссера, знакомого с Ремезом: «А это правда, что его пьесы так интересны, как вы про них рассказываете?..»
Да, пьесы Александра Ремеза необычайно интересны, если забыть, что их автор — безбожный пьяница. Но забыть об этом трудно. И сделать вид, что это невинная шалость гения, тоже не получается. Когда он пьян, общаться с ним выше человеческих сил.
Его умная самоотверженная жена, выходя за него замуж, полагала, что ей удастся справиться с его пороком. Не удалось. Семьи теперь нет. И винить ни эту женщину, ни какую-либо другую невозможно. Возможно — читать его пьесы и издали проникаться сочувствием и пониманием.
Я пыталась выведать у него, откуда он знает композитора Джованни Батиста Перголези и его произведение «Сабат матер» (эта музыка должна озвучивать спектакль по пьесе «Дорога на станцию Нева»). Он смеялся своим лающим неприятным смехом и говорил, что никогда в жизни не был в Филармонии. Во что я охотно верю. Хотя, возможно, я ошибаюсь, и где-то существуют заповедные места с музыкой Перголези и мраморными овальными столами, за которыми Александр Оскарович пишет свои пьесы. (Кстати, в ученических тетрадках в клеточку простыми шариковыми ручками).
В той же пьесе «Дорога на станцию Нева» Александр цитирует известного русского актера Павла Мочалова: «Вы не смотрите на меня, когда я пьяный, вы смотрите, когда я играю Гамлета…» С Мочаловым, наверное, было проще, а вот увидеть, как и когда Ремез пишет пьесы, — затруднительно. Пока был жив отец, его пытались лечить. Полтора года не пил… и полтора года ничего не писал.

…МЫ НЕ ВИДЕЛИСЬ много лет. И вдруг от него пришло письмо. За два дня до внезапной кончины нашего общего друга. Письмо оказалось вестником смерти. Потом, задним числом, Ремез сообразил, что уже долгое время ему «удаются» дурные пророчества. К ним можно отнести и то странное письмо.
А через шесть дней умерла его мама.
Ревека Марковна (царство ей небесное!) собирала пьесы сна, (прекрасно понимая, что он пишет), отдавала их в переплет (красный коленкор) и просила вытеснить на каждом томе (золотом): «А.О. Ремез». Теперь этих томов двадцать два. Ремез пока не перещеголял своего испанского предшественника: не считая инсценировок, у него сейчас (все равно страшно сказать) шестьдесят четыре пьесы. Большинство из них — кондиционны, то есть вполне приемлемы для постановки. Люди с двумя-тремя пьесами считают себя драматургами. Александр же Ремез — просто миф.
Какая сила заключена в этом человеке, что и кто движет его рукой, выводящей крупные, неровные, похожие на иероглифы буквы? Сведущие экстрасенсы, наверное, предложили бы теорию о том, что он, сам не зная того, подключился к какому-то неведомому космическому «каналу». Другую версию, исходя из сегодняшнего знания о мире и человеке, предложить затруднительно. Но и это неважно. Есть человек и его произведения. Для театра. И есть театр, который умирает…
Актриса Марина Старых написала ему: «Всю жизнь буду жива твоей «Ликой»». (Потрясающая пьеса для одной актрисы о Лике Мизиновой, изредка идет на Малой сцене в Театре Товстоногова). «Я не понимаю, что она имела в виду», — бурчит Ремез. Он не понимает, потому что ему нужно, чтобы любили его, а не его пьесы. «Полюбите нас черненькими, — как-то бросил он обвинение всем женщинам разом, — беленькими нас всякий полюбит…»
Переосмысливая свою жизнь, он написал вдогонку своей любви и своей жене (пьеса «Наташа, или Девочка из другой жизни»): «Выдержишь ли ты меня — человека, в силу множества причин сотканного из недостатков и пороков, которым нет числа: рано или поздно тебе предстоит познать их все до единого. Выдержишь ли ты меня — писателя, чья психика в силу естественных законов природы изначально искажена и извращена и не находится в моем подчинении, а напротив — это я всецело нахожусь в подчинении у нее. По силам ли это тебе, да и любой другой женщине? Вот вопрос вопросов».
Это не «вопрос вопросов» — это совершенно однозначный приговор. Самому себе. До конца еще не осознанный. Поскольку (сказано женщиной, Мариной Цветаевой, но справедливо и для противоположного пола): «Ибо раз голос тебе, поэт, дан остальное — взято…»
Сегодня у него взято все — близкие и родные люди, социальный статус, средства к существованию и надежды на будущее. В активе — водка и шариковая ручка. И он потихоньку начинает распродавать свою библиотеку.

Таня ЭШАФОТ (Наталья Курапцева)
Москва–Петербург
Газета «Смена», 24 ноября 1992 г.

 

За мной, читатель!
Архивы
Посещаемость
Сегодня: 105
Подписка на новости сайта

Введите свой e-mail :

FeedBurner
Читатели
Рассылка 'Человек в Интернете'

OZON

Самые продаваемые книги

Современная проза

Проект Vsem Money