Архив рубрики «Мифология»

Опыт духовной трансформации

Страх смерти я испытала в 11 лет, и с тех пор всю «первую половину жизни» он трепал и терзал меня неустанно. Жизнь была хорошая. Но в любой момент могла накатить волна этого ужаса, когда я оказывалась в безвоздушном пространстве, где постепенно удалялись от меня все материальные предметы: этого не будет, этого не будет, этого тоже не будет... Меня не будет!..

Так я себе это представляла

Так я себе это представляла в 11 лет

Мой сын с друзьями, когда им было лет по тринадцать, написали на потолке его комнаты: «Мы все умрем». В этом возрасте происходит, видимо, первый «приход» осознания конечности своего существования.

С годами я привыкла. Волна накатывала — и уходила, оставляя меня на некоторое время без сил и без чувств. И каждый раз, когда она приходила, я твердо знала, что она уйдет.

Потом однажды эта волна внутреннего ужаса разбилась о волну ужаса внешнего, где не было работы, денег и нечем было завтра кормить ребенка. Две волны столкнулись, перекрутив меня как только можно и нельзя, — и схлынули, обе. С тех я, по сути дела, никакого страха смерти не знаю, хотя знаю очень много других страхов. Пришлось сделать вывод, что один большой страх раздробился на множество маленьких и даже мелких. И с этими страхами я работала, когда возникала в том необходимость. Я уже говорила: если что-то делать или куда-то идти страшно, надо делать и идти именно туда. Тогда страх как бы растворяется, исчезает, правда, потом он может возникнуть в какой-нибудь другой форме. Но всех этих страхов, как и всего вообще негативного внутри себя, я со временем бояться перестала совсем: все пройдет, как с белых яблонь дым. И жизнь пройдет...

Последние четыре года у меня было любимое развлечение, я ложилась и говорила: «Сейчас буду умирать... Пора поумирать...» Я вступила в возраст, когда смерть может явиться в любой момент. Как говорит мой брат, «мы в этой очереди первые... » И у меня возникло страстное желание узнать (если это возможно), что меня ждет «по ту сторону». Я стала изучать соответствующую литературу, в этом процессе набрела на тему мифологии, которая теперь постоянно сопутствует мне в моей теперешней жизни, стала «медитировать на смерть», если позволительно так сказать о моих довольно неуклюжих и вполне безрезультатных опытах «духовного прозрения». Разумеется, я обошла все наши храмы, посетила все службы, поездила по монастырям, благо паломнические поездки вполне доступны, очень полюбила нашу православную литургию... но желания жить церковной жизнью, необходимости воцерковления не ощутила. Тут я тормознулась. Углубляться не стоит: веру я считаю сугубо интимным делом, гораздо более интимным, чем, например, секс.

В общем, четыре года я исключительно «умирала», и когда возникали какие-то возможности заработка, я работала, честно и ответственно, но с радостью ждала окончания этого вынужденного отвлечения от «основного занятия». Я считала, что впереди у меня единственное важное событие: завершение жизни, кончина, и я должна как следует к этому подготовиться, независимо от того, когда это случится — завтра или через десять лет.

И вдруг, в одночасье, все переменилось, оказалось, что у меня впереди — кусок деятельной, радостной и очень необходимой для меня жизни. Я возвращаюсь в Липово. Там есть у меня кусочек земли и старая развалюха-домик. Три года я пыталась это продать, но не случилось. А нынче появилась возможность поставить там бытовочку. И когда мы с сыном съездили на разведку, на моем любимом берегу случилось чудо: вернулись силы, вкус к жизни, в душе забил, казалось, утраченный навсегда, источник радости....

Так хорошо — умирать не надо!

А надо — снова ехать, уже одной, на несколько дней, выяснять, что и как, определять место будущего «домика», договариваться с соседями о том и об этом... А ехать — страшно. Страшно, что сил все-таки не хватит, что неизвестно, как и где ночевать, где брать воду и как питаться. Ну ладно, три дня можно погрызть печенье... Но все равно страшно. А значит, ехать надо.

Примерно так у меня в Липово

Примерно так у меня в Липово

Погода, мягко говоря, неважная. Холодно. Три дня я так и не смогла согреться — нигде. Но самое страшное, что большую часть времени мне пришлось провести в том гниющем кошмаре, который когда-то считался домом, где с удовольствием жила мама и был счастлив отец.

...Укрывшись тяжелым ватным одеялом, смотреть можно только в окно. Любой случайный взгляд в другую сторону натыкается на свисающие с потолка разошедшиеся и сползающие мокрые гниющие доски, на груду тухлого сырого холодного тряпья, некогда бывшего диваном, по верху которого растут мерзкие оранжевые грибы, на остатки линолеума, заваленного хламом, который при каждом шаге рискует рухнуть — и ты растянешься во весь рост в разлагающееся нечто, и отмыться будет негде и невозможно.

Шок и омерзение были такой силы, что минуя сознание, они обрушились прямо на тело. Ноги отказывались ходить, при каждом шаге я оказывалась в состоянии падения, потому что координация движений была просто утрачена. Дикая боль по всему позвоночнику и в голове. Никакое снотворное не помогало не только заснуть — просто отключиться хотя бы часа на три. Ночью я старалась спокойно лежать с закрытыми глазами. Никакого страха не было, только слабенькая надежда на то, что сон придет...

И вот в предсонном сознании появляется некое видение. По какому-то лабиринту узких проходов, заваленных мусором, бродят люди. Немного, человек семь. Они стараются обходить эти груды мусора, пробираются по самому их краю, вжимаясь в  стены, бредут дальше в поисках чистого пространства, но снова оказываются перед очередной помойкой. Я вижу эту картину как бы сверху и понимаю, что это — лабиринт, из которого им, скорее всего, не выбраться. А еще я понимаю, что вижу свой материализованный ужас перед моим личным хаосом грязи и мусора, из которого мне некуда деться. И тут мой «взгляд» (в видении) поднимается как бы вверх, а наверху — комната, стол, за ним сидят люди... Это поминальная трапеза! А те, внизу, в лабиринте мусора, — умершие люди, мытари, проходящие свое испытание...

Ничего особенного в этом видении я поначалу не обнаружила: чего в тяжелой ночи не мелькнет перед глазами. Оно кончилось, я, промучившись большую часть ночи, под утро все же заснула, а проснулась в слезах и ревела целый день, даже когда приехала домой, в нормальную городскую квартиру, приняла душ, согрелась, легла в постель, слезы все текли и текли. Я им была рада — вскрылся, значит, какой-то запертый угол в подсознании... 

А видение мое так и стояло глазами цельным фрагментом уже какого-то художественного фильма. И тут, в нормальных условиях, когда вся «мерзость» оказалась уже в прошлом, я осознала, что подсознание открыло мне конечную точку моего личного ужаса и страха смерти: гниение, разложение, распад... Все, вот это и есть конец. И он — отвратителен. Но там у меня валялась книжечка, где мне удалось прочесть пару строк (очки забыла), и одна была о том, что отвращение — это морализованное выражение страха.

Точка. Круг замкнулся.

И тут я подумала, что это отвращение, этот страх, скорее всего, не мой, он перешел мне «по наследству» от мамы. Я человек даже не брезгливый, а вот мама боялась «грязи» (в любом смысле и проявлении) до потери сознания. Большую часть жизни она провела в том, что стирала, чистила, мыла, драила и опять чистила, мыла все, что только было возможно. На меня даже своеобразное «проклятие» наложила: «Без меня в грязи зарастешь». И меня ни разу в жизни это не взволновало, могу только плечами пожать.

Мама, прошедшая Великую Отечественную войну, знавшая, как можно выжить (и погибнуть тоже) в кровавом месиве войны, через всю жизнь пронесла страх перед микробами. Это был почти мистический страх: смертью грозило то, что невозможно было увидеть. И тот «конечный» ужас, который мне привиделся — гниение, разложение, распад — это, на самом деле, ужас очень ограниченного сознания, которое, во-первых, знает и признает только материальный мир, а, во-вторых, видит конец там, где всего-навсего начинается новый цикл жизни. Как известно, из гнили и распада появляется самый прекрасный цветок в мире — лотос, священный для всех буддистов.

Ах, кто бы ведал, из какого сора...

Ах, кто бы ведал, из какого сора...

А у Людмилы Улицкой в романе «Казус Кукоцкого» умершие люди утопают в зыбучих песках. Разные, видимо, существуют образы «конечного ужаса»...

Но они существуют, и не где-то вообще, а в вашем личном подсознании, и до них надо добраться. Выведенные на свет сознания, эти образы уже не смогут разрушать вас изнутри своими иррациональными страхами и диктовать вам самочувствие или поведение: «Не пей, Иванушка, козликом станешь...» «Не езди в Липово, там смерть твоя живет...»

Может, там и живет моя смерть, мне бы хотелось умереть в Липово, на берегу моего любимого залива. Но теперь это уже  не имеет никакого значения.

За мной, читатель!
Архивы
Посещаемость
Сегодня: 102
Подписка на новости сайта

Введите свой e-mail :

FeedBurner
Читатели
Рассылка 'Человек в Интернете'

OZON

Самые продаваемые книги

Современная проза

Проект Vsem Money